Форум » Альманах » "ТРОЯ" » Ответить

"ТРОЯ"

Роза: ТРОЯ Театральный роман Роли исполняют: Gata – Николай, Александр, Бенкендорф, Нарышкина, Нессельроде и члены кабинета министров, Андрей, Оболенский Роза – Шарлотта, Ольга, Натали, Михаил, Шишкин, Жуковский P.S. Рождественский подарок. [more]Сюжет и диалоги являются авторской собственностью. Любое использование вне нашего форума, только с согласия авторов. [/more]

Ответов - 285, стр: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 All

Алекса: Gata пишет: Обычно всем удается совмещать скипетр и удовольствия Про обычных и банальных читать не больно то интересно. Роза пишет: "Так пусть страдает, как страдаем мы". (с) Роза, моё сердце уже кровью обливается от нехорошего предчувствия.

Роза: Алекса пишет: Роза, моё сердце уже кровью обливается от нехорошего предчувствия. Подарок должен быть от всей души. :)

Алекса: Счастлива тому, что есть, потому что добиться от вас Александра с Ольгой в паре почти невозможно. Я жду продолжения фанфика.


Gata: Сцена 20. На сцене Оболенский - царь Приам – долго и с выражением оплакивает гибель Трои. Остальные не занятые в сцене «актеры» сидят в зрительном зале и ждут своего выхода. Министры и генералы тихо перешептываются, Андрей незаметно для чужого глаза поглаживает пальцы невесты, Ольга и Александр молча сидят рядом. В зале появляется Нарышкина, бочком пробирается к ним и присаживается в кресло с другой стороны от Ольги, цепко оглядывая всех присутствующих. Шишкин: (утирает жабо слёзы) Драгоценный Сергей Степанович, это... это... потрясающе! (встает и аплодирует) Браво! (оборачивается к залу и приглашает разделить свой восторг) Браво, господа! Перед нами, не побоюсь этого слова, истинная, высокая трагедия! (снова начинает рыдать) В зале раздаются жидкие аплодисменты. Бенкендорф: (Канкрин о чем-то спросил, граф рассеянно ответил, стараясь не смотреть в сторону полячки и цесаревича, но почему-то видел их очень отчетливо; он редко задерживался на репетициях дольше, чем требовалось его участие – и не потому, что нежная страсть троянских любовников причиняла ему боль, - с этой болью он смирился, как смирился с хитоном и гекзаметром; ему не хотелось смущать Ольгу, или, хуже того – внушать ей жалость и презрение, каких заслуживает навязчивый немолодой поклонник, однако по ночам ревнивое воображение, которое ему удавалось укрощать днем, бывало беспощадно; однажды он не выдержал – у Энгельгардтов давали бал-маскарад – и, осторожно вызнав, как оденется любимая фрейлина императрицы, поехал туда, закутавшись в черное домино, и танцевал с ней вальс, а на следующий день мужественно приготовился пожинать плоды своей выходки - если Ольга его узнала; но она, кажется, не узнала, потому что обращалась с ним, как обычно, ничем не выделяя из числа светских знакомых; в его положении следовало радоваться уже и этому, потому что любая попытка претендовать на большее грозила полным фиаско, но разве Менелай, отправляясь под стены Трои, думал о поражении? спустя несколько дней после маскарада Елена чуть улыбнулась его удачно ввернутой шутке о «браноносном Гекторе» - воодушевленный, в другой раз граф похитил ее внимание для рассказа о любопытных обычаях древних спартанцев; это тоже было принято благосклонно, но все же ему доставало трезвого рассудка не строить замков на песке) Ольга: (еще минута и ей выходить на сцену - держать спину и делать вид, будто она ничего не знает, не хочет знать, снова быть натянутой струной и бояться каждого его слова; с того памятного свидания за кулисами Ольга старательно избегала встреч с шефом жандармов вне репетиций, к чести Бенкендорфа, он не позволял себе никаких вольностей, постепенно её страх неловкого положения растаял; иногда на репетициях граф отпускал ироничные замечания или что-то увлекательно рассказывал, она сделала неожиданный вывод, граф - интересный собеседник; однажды императрица попросила её прочесть в фельетоне сатирический рассказ некого N о беседе графа Бенкендорфа с известным литератором – государыня смеялась, сочинение было написано бойко и не без тонко подмеченных особенностей обоих визави, с того дня Ольга стала интересоваться свежими газетами, посылая по утрам за ними горничную, быстро пробегала строчки, задерживаясь только на одном имени, а вечерами растапливала ими камин; маскарад снова отнял почву под ногами, эти руки она помнила - не хотела, но помнила…, вернулись прежние сомнения – не давала ли она графу повода на что-то надеяться? и отчаянный стыд перед Сашей, которому она ничего не сказала.) Александр: (шепчет над ушком Ольги) Я так соскучился, любовь моя… (несколько последних ночей Ольга провела в спальне раскапризничавшейся императрицы, а днем, между репетициями, он едва успевал поцеловать девушку, которая смущалась сильнее обычного и напоминала ему, что их могут увидеть; прошлым же вечером дверь в ее комнату, впервые за всё время их связи, оказалась закрыта, хотя он знал наверное, что Ольга там, при матушке дежурила княжна Репнина; но и на условный стук никто не отозвался; Александра снедала тревога – уж не приказали ли бедняжке так поступить, ведь она беззащитна перед гневом императора) Мы увидимся сегодня? Ольга: (тихо) Я сегодня дежурю у государыни. Вашей матушке лучше, но мы пока не оставляем её одну. Александр: (сердце кольнуло разочарование и какое-то смутное недоброе предчувствие; но тут же отмахнулся от своих страхов – что значит подождать еще одну ночь, когда впереди у них вся жизнь; быстро целует Ольге руку) Помни, что мне тоже может быть плохо, если ты надолго будешь оставлять меня одного. Ольга: (глазами указав на Нарышкину, тихо) Нам не стоит говорить об этом сейчас. Шишкин: (в порыве чувств хватается за графин с водой, но, не донеся до стакана, осторожно принюхивается к содержимому, боясь нового конфуза, громко) Прошу на сцену царя Менелая и прекрасную Елену! Пройдём свидание в шатре и примирение супругов. (Бенкендорфу и Ольге, поднимающимся на сцену с разных сторон) Мадмуазель, ваше сиятельство, у вас несколько минут обжить пространство и ощутить атмосферу. (в зал с поклоном) Господа, прошу тишины. Нарышкина: (пересаживается на место Ольги, не успевает та выйти к рампе) Эту сцену невозможно смотреть без волнения, не правда ли, ваше высочество? Государыня так сожалеет, что нездоровье мешает ей бывать на репетициях и видеть всё собственными глазами. Александр: (с учтивостью сквозь зубы) Не сомневаюсь, мадемуазель, что ваши рассказы сполна возмещают ее величеству то, чего она лишена по вине болезни. Бенкендорф: (кашлянув, начинает, обращаясь к «Елене») Смолкни, жестокая, снова меня обольстить ты пылаешь? Лживые речи твои не достойны, чтоб стал им внимать я! Кудрей твоих золотых, ни очей блеск мне больше не нужен, После того, как столь долго врага моего услаждали. Прочь! Я не дрогну! Но слабость уже проникает В члены мои, дрожь пронзает мне сердце, терзая любовью, Кою хотел Менелай полагать обратившейся в злобу. Я пред тобою бессилен. Останься, владей мною снова, Ждет пустовавшее десять лет ложе моей возвращенья Елены! (произносил сей монолог не единожды, и всякий раз, хоть репетитор требует добавить драматизма, едва удерживает себя, чтобы не расхохотаться) Ольга: (она читала императрице пьесу, пробегая и этот отрывок, слышала на репетициях, но ни разу не вслушивалась и не вникала, занятая другими мыслями, сейчас же сосредоточившись на словах «Менелая», не смогла сдержать смех) Рrzepraszam, panowie. За десять лет разлуки немудрено и позабыть, как выглядит супруга. Бенкендорф: (тоже засмеявшись) Видно, в шатер к Менелаю вслед за Еленой явилась и богиня слепоты Ате с ее золотой повязкой. (в такие минуты, когда ощущает не только очарование прекрасной полячки, но и пленительную силу ее живого ума, когда может соприкоснуться с ней, пусть не руками – шутливым словом, почти счастлив) Ольга: Не этим ли вызван столь неожиданный пыл? (снова беззвучно смеется за листами с текстом) Нарышкина: (сладким голоском, Александру) Олли совсем перестала бояться господина Бенкендорфа, и правда – он совсем не страшный, а напротив, очень милый и даже остроумный человек) Александр: (не хочет слушать ехидную фрейлину, но веселое настроение возлюбленной, которому не он виной, снова пробуждает в его душе смутное беспокойство) Шишкин: (в отчаянии) Ольга Адамовна, Александр Христофорович, я умоляю сосредоточиться! (потрясает кружевной манжетой в воздухе) Это свидание – кульминация всей пьесы! («актеры», сдерживая смех, старательно произносят свои реплики, впал в постановочный раж) Не верю! Где слёзы раскаяния у Елены?! Где великодушная сила любви царя Менелая?! Дайте мне их! (вспоминает ночные сладостные видения, в которых он сам в роли Менелая, прижимает к груди Ольгу-Елену) Мадемуазель, вы жаждете получить прощение в объятиях своего супруга и в порыве чувств падаете к нему на грудь! Ольга: (меняется в лице, глаза сверкнули) Вы забываетесь, пан репетитор! Александр: (в гневе поднимается) Господин Шишкин, я прошу вас поискать другие формы для выражения сценических чувств! Шишкин: (утирает лоб платком) Ваше высочество, но это в тексте... высочайшей рукой... (поправляет бант на шее) Позволю себе заметить, его императорское величество тонко понимает глубину воздействия театрального искусства! Бенкендорф: (прекрасно помня ремарку в тексте пьесы: «и тут простивший муж распахивает Елене объятья») На месте Менелая я бы требовал от супруги не раскаяния, а остаться в лагере. Я – военачальник, передо мною – женщина, видевшая деревянного коня, с помощью которого мои воины собираются проникнуть в осажденный город, нужно быть круглым идио… нужно быть очень наивным человеком, чтобы отпустить ее назад в Трою! Ольга: (короткий взгляд на Бенкендорфа, с улыбкой на губах) Сила военного искусства воздействует не столь тонко, но весьма убедительно позволяет «обжить пространство и ощутить атмосферу». Александр: (усмехнулся) Господин граф даже под стенами Трои остается верен правилам его ведомства, но, проникшись гомеровской атмосферой, иссекает неугодные цензуре строки вместо карандаша мечом Менелая. Николай: (появляясь из полумрака ложи, где сидит уже несколько минут, никем не замеченный) Александр Христофорович прав, Саша. (все живо поворачиваются к императору; коротко ответив на почтительные приветствия, продолжает) Менелай простит неверную супругу, но до падения Трои, помня, что эта женщина однажды уже предала его, оставит при себе пленницей. Репетируйте пока другие сцены, месье Шишкин, скоро вы получите исправленный вариант пьесы. Александр: (гордость не позволяет спорить с отцом на глазах у придворных и возлюбленной, лишь губы упрямо сжаты) Чернышев: (впивается взглядом в побледневшее лицо наследника, потом смотрит на сцену, снова на Александра, и понимает, что пожелавший остаться неизвестным чиновник из Третьего отделения, который через доверенного человека и за умеренную мзду передал его адъютанту компрометирующие шефа жандармов бумаги, достоин полного доверия) Нессельроде: (наблюдает за всеми, поздравляя себя с тем, что коварный план на пути к успешному воплощению)

Gata: Сцена 21. Спустя два дня. Коридоры Зимнего дворца. Ольга: (возвращается из покоев императрицы, в руках свежие «Ведомости», «Северная пчела» и прочие газеты, глазами пробегает по строчкам, взгляд невольно ловит не только слова, но и ромбы дубового паркета, по которому легко скользят изящные польские туфли; не поднимая головы, завернула за колонну, и газеты разлетелись от столкновения с голубым мундиром) Рrzepraszam mnie, prosi. Was nie widziałam. (Простите, я вас не увидела) Бенкендорф: (собирался во дворец ближе к вечеру, на репетицию, но курьер привез от его величества срочный приказ явиться; то ли шел быстрее, чем обычно, то ли задумался – неожиданный дождь газет сбил с шага и с мыслей) Прошу прощения, Ольга Адамовна, это я был не в меру рассеян. (наклоняется подобрать разлетевшиеся по полу газеты, взгляд падает на «Северную пчелу», шутливо) Завидую господину Булгарину, мне никогда не удавалось настолько увлечь ваше внимание. Ольга: (она видела перед собой мужчину, способного проскакать очень далеко верхом и соблазнить какую-нибудь графиню, в отличие от тех, которым в радость носить папки с бумагами - справилась с удивлением от неожиданной встречи, собирает рассыпавшиеся газеты, напевно) Отчего же, Александр Христофорович, я прекрасно помню ваши наставления на палубе «Менелая». С поездки на Сицилию избегаю сквозняков. (потянула у него из рук «Северную пчелу») Пану Тадеушу больше удается привлечь внимание господ Вяземского и Лермонтова. Я же его трудами поддерживаю огонь в камине. Бенкендорф: (чуть помрачнев – воспоминания о коротком разговоре на палубе «Менелая» преследуют его с того дня, когда он впервые заглянул в синие глаза своенравной полячки, - но не сожалениями о резких словах, сказанных по долгу службы; всего несколько месяцев, в течение которых он, возможно, мог бы быть счастлив, если бы… ох уж это «если бы»! – одергивает себя; и тогда, и сейчас к нему относятся как к жандарму, хоть и говорят вещи, которых бы при жандарме не следовало говорить; рассмеявшись) Попасть в камин бывает обидно только письмам несчастного влюбленного, а печатное слово должно приносить пользу, пусть даже в качестве растопки. (их пальцы на стопке газет случайно соприкоснулись, не спешит убрать свои, забыл, что его ждет император) Ольга: (тоже рассмеялась, но от прикосновения его руки вздрогнула, но не отвела взгляд – пусть считает её глупой, дерзкой, язвительной, какой угодно, только бы не догадался о причине ее интереса к газетам – высвобождает пальцы) Вы меня удивили, пан граф. Я ожидала ареста за крамольные слова, а вы готовы отпустить меня назад в Трою. Бенкендорф: Вы не представляете, насколько я коварен, Ольга Адамовна – не будь деревянного коня, я бы придумал что-нибудь другое, чтобы не отпустить вас назад в Трою. Например, почитал бы вам из «Илиады» в переводе Ермила Кострова, у него живой и не такой напыщенный слог, как у господина Гнедича, чей перевод использовал для своей пьесы его величество. (улыбается) Ну вот, и я говорю крамольные речи. (оглядывается вокруг в шутливом испуге, не услышал ли кто) Моя репутация в ваших руках, Ольга Адамовна. Ольга: За последние месяцы Гомер мне изрядно надоел, и я бы сбежала даже от древнегреческих чтений. (в конце коридора послышались шаги, оглянулась) Александр Христофорович, ваша репутация в обмен на мою. Сегодня же при дворе будут шептаться о поимке польской шпионки. Бенкендорф: (с заговорщицким видом) В таком случае, вы не рассердитесь, если я еще раз громко произнесу надоевшее вам имя – для тех, кто пройдет мимо? (звук шагов стих, не приближаясь; смеется) Опасность миновала, старик Гомер может спать спокойно. (понимает, что давно пора учтиво поклониться и позволить даме продолжить путь, но обстоятельства будто сговорились против здравого смысла – и ее хорошее настроение, и пустынный коридор, где в обычное время и пары шагов нельзя сделать, чтобы не повстречать знакомое лицо) Простите за любопытство, Ольга Адамовна, если бы вам представилась возможность выбора, что играть – какую пьесу вы бы предпочли? Ольга: (почему она не уходит? ведь в любую минуту в коридоре могут возникнуть любопытные глаза и уши, прижала к кружевам на груди стопку газет) У меня нет сценических талантов, но я бы с удовольствием прочитала какую-нибудь из пьес, запрещенных к постановке вашим ведомством, Александр Христофорович. Бенкендорф: (с трудом отогнав нескромную мечту превратиться в стопку газет у полячки в объятьях) Буду счастлив доставить вам удовольствие, Ольга Адамовна! Как раз одна рукопись еще не возвращена автору для переделки, и сегодня же вечером я ее вам пришлю. Надеюсь, мои пометки на полях не помешают чтению. (заметив промелькнувшее в глазах полячки удивление, снова улыбается) Я не нарушаю тайны моего ведомства, автор уже успел прочесть сию драму половине Петербурга. Но не стану и легкомысленно утверждать, что ничем не рискую… взамен осмелюсь ли я просить откровенно поделиться вашими мыслями о пьесе и о советах цензора? Ольга: (сердце начало отбивать какой-то новый для нее такт - о чем она думала, когда позволила себе увлечься разговором?! не доставало еще покраснеть, обнаружив смущение) Не будем рисковать. Вдруг мне придёт в голову прочитать пьесу другой половине Петербурга? Я должна идти, Александр Христофорович. (изобразив что-то наподобие вежливой улыбки, быстро удаляется к спасительной двери во фрейлинский флигель) Бенкендорф: (полячка ускользнула так быстро, что он не успел ни попрощаться, ни сказать, что все-таки пришлет ей пьесу господина Лермонтова, даже если получит посылку назад не прочитанной, или прочитанной всем грамотным населением империи – последнее было бы менее огорчительно) Сцена 22. Тот же день. В кабинете императора Николай: (стоит у окна, глядя на заснеженную Неву) Бенкендорф: (входит, с поклоном) Вы желали меня видеть, государь? Николай: (не поворачивая головы, холодно) Да, господин граф. Бенкендорф: (чуть шевельнул бровью – император часто бывал не в духе, но никогда не заставлял здороваться с его спиной, по крайней мере, того, кого почтил званием друга) Николай: (выдержав долгую паузу и, по-прежнему не глядя на Бенкендорфа, подходит к столу, берет с него какие-то бумаги) Я поручил вам роль Менелая, господин граф, в уверенности, что вы сумеете совместить репетиции с вашими прямыми обязанностями, не в ущерб последним. Бенкендорф: Разумеется, ваше величество. Николай: Тогда как вы объясните это? (протягивает ему бумаги) Бенкендорф: (берет документы – пачку каких-то писем, написанных на польском языке, бегло просматривает их, рука невольно дрогнула – на одном узнал почерк Ольги; совладав с волнением, чувствуя на себе пристальный взгляд императора, читает, другое, третье – что за чушь?! - не заметил, как произнес это вслух) Николай: (усмехнувшись) Чушь? Бенкендорф: Прошу прощения, ваше величество. Могу я спросить, от кого вы получили эти документы? Николай: Я получил их (с нажимом) не от вас, Александр Христофорович. Бенкендорф: Государь, если бы поляки готовили покушение на князя Паскевича, я бы предоставил вам более весомые доказательства, чем пачка писем, вполне вероятно, подложных. Николай: Что вы подразумеваете под более весомыми доказательствами? Бенкендорф: Признания заговорщиков, тайники с оружием и подробный план действий. Николай: Согласен с вами, господин граф, это необходимо для предания преступников суду. Сегодня же допросите даму, которая (кивает на письма в руках Бенкендорфа) извещала сообщников о времени поездок княгини Паскевич-Эриванской, а я отправлю князю в Варшаву приказ немедленно арестовать всех остальных. Бенкендорф: Они еще не арестованы? (испытав облегчение – он и мысли не допускал, что Ольга может быть замешана в чем-то неблаговидном, но если бы о заговоре сообщил сам наместник, у которого в Польше налажена широкая агентурная сеть, это значило бы, что заговор на самом деле существует, и доказать ее непричастность было бы намного труднее) Кто бы ни доставил эти письма, государь, он оказал вам дурную услугу – хватившись пропажи, заговорщики могут догадаться, что разоблачены, и скрыться от правосудия. Николай: Меня пытаются уверить, что именно эту цель вы и преследовали, приказав вашему офицеру уничтожить письма. Бенкендорф: (со спокойной улыбкой) Если вообразить на одно мгновение, что я мог бы что-то скрыть от вас, государь, я бы не стал никому перепоручать это и уничтожил бы письма собственноручно. Николай: Я не сомневаюсь ни в вашем уме, ни в вашей преданности, Александр Христофорович. Однако эти бумаги побывали в руках кого-то из жандармских офицеров, миновав вас, а это значит, что вы плохо осведомлены о том, что происходит в вашем ведомстве. Бенкендорф: Я произведу следствие, ваше величество, хоть и убежден, что никакого заговора нет. Поляки всего месяц назад получили от князя Паскевича добрую взбучку, и какие бы они ни были буйные головы, это должно их остудить хотя бы на год или два. Николай: Доложите мне, что удастся выяснить на допросе Калиновской. Если она будет запираться, пригрозите ей крепостью. Бенкендорф: (тон по-прежнему учтив) Государь, даже глубокая преданность вам не заставит меня угрожать женщине, к тому же это было бы и вредно для дела, напуганные дамы плетут такие небылицы, что впору романы издавать. Николай: (нахмурившись) Вам известен другой способ быстро выяснить правду? Бенкендорф: Если ваше величество позволит мне поговорить с человеком, который раздобыл эти бумаги… Николай: Я доверяю этому человеку не меньше, чем вам, граф. Он бы не стал клеветать на вас, зная, как я вас ценю. Бенкендорф: Он мог быть введен в заблуждение. Николай: Почему вы не допускаете, что сами могли быть введены в заблуждение? Дамой, которую готовы защищать, рискуя собственной репутацией? Бенкендорф: (чуть побледнев) Я потерял бы уважение к себе самому и был бы недостоин служить вашему величеству, если бы спасал репутацию за счет невинных людей. Николай: (раздраженно) Довольно, Александр Христофорович. Не заставляйте меня думать, что вы способны забыть о долге ради химеры, подобно моему сы… (осекшись, отходит к окну, побарабанив по стеклу пальцами) У вас две недели, господин граф. Если заговорщики уйдут от возмездия, это будет не только крах вашей карьеры. Бенкендорф: (во власти гнева, едва подавляет желание сейчас же просить об отставке; сейчас – нельзя, кроме него, Ольгу некому защитить; цесаревич кажется без памяти влюбленным, черт бы его побрал, но ничего не сможет поделать, если девушку обвинят; кто же замыслил ее погубить?.. не император, у его величества в распоряжении все властные средства, чтобы прибегать к столь низменным; завистницы-фрейлины?.. мелковаты для подобной интриги; обжигает догадка – целят в него, а Ольгу использовали наобум или по дьявольскому наитию, ежедневные репетиции «Трои» - вот источник для циничных сплетников и кое-кого похуже; что ж, ему не впервой вступать в подобные схватки, невидимых врагов не бывает, бывают только слепцы, не способные их рассмотреть) Слушаюсь, ваше величество. (поклон спине императора) Осмелюсь только просить вас не подвергать гонениям тех, чья вина еще не доказана - во избежание кривотолков, могущих повредить расследованию. Николай: (поворачивается) Вы великий хитрец, Александр Христофорович! Будь по-вашему, но помните: у вас две недели. К тому времени я получу подробный ответ от князя Паскевича. Бенкендорф: Да, государь. (подумав, что ответ из Варшавы, скорей всего, будет на руку неизвестному пока интригану) Николай: Господин Шишкин превосходно отзывается о ваших сценических успехах, господин граф. Полагаю, вам не стоит утруждать себя посещением репетиций, кроме последней, накануне премьеры, а до тех пор сосредоточьтесь всецело на ваших прямых обязанностях. Бенкендорф: Да, государь. (аккуратно складывает письма в карман и, снова поклонившись, уходит) Сцена 23. Ольга: (вечером в комнате её ожидал свёрток из непромокаемой бумаги, в нем обнаружилась пухлая рукопись, на первой странице которой девушка прочитала: «Маскарад, драма в трех актах Михаила Лермонтова»; когда она перевернула последнюю страницу, часы на каминной полке пробили 4 часа утра, время пролетело незаметно, перед глазами пробегали строчки, написанные на полях рукописи летящим почерком, за ними она как будто слышала знакомый ироничный баритон; незаурядный талант автора не смягчил мнение читательницы – драма произвела на нее неприятное впечатление и оставила послевкусие пустоты и безнадежности, «слишком резких страстей» - заметил там же Бенкендорф, «слишком низок Арбенин, – добавила она про себя, - низок во всем». Пометки графа: остроумные, вежливо-настойчивые или психологически точные дразнили её ум и пробуждали желание поспорить или согласиться, провела ладонью по лицу, пытаясь смахнуть морок ночных размышлений – определенно, этот человек стал слишком часто занимать её мысли, девушка встала с кресла, аккуратно завернула рукопись и спрятала в потайном ящике секретера, и пообещав своему отражению в зеркале больше не вести бесед с графом Бенкендорфом вне репетиций, опустилась на кровать) Продолжение следует.

Светлячок: Ну, надо же. "Ты в сердце, как змея, вползла украдкой. Меня надеждой обольщая сладкой. Мечтанием несбыточным дразня... Любовь, зачем ты мучаешь меня". Не могу отделаться от этой песни в голове, по прочтению новых сцен. Бедняги. Все. Всем не сладко. Вот я все думала, как вы это разрулите, как напишите?! И как написали-то. Тонкий ремешок от сандалии оказался тем еще канатом. Gata пишет: впал в постановочный раж) Не верю! Где слёзы раскаяния у Елены?! Где великодушная сила любви царя Менелая?! Дайте мне их! (вспоминает ночные сладостные видения, в которых он сам в роли Менелая, прижимает к груди Ольгу-Елену) Мадемуазель, вы жаждете получить прощение в объятиях своего супруга и в порыве чувств падаете к нему на грудь! Шедеврально. Gata пишет: девушка встала с кресла, аккуратно завернула рукопись и спрятала в потайном ящике секретера, и пообещав своему отражению в зеркале больше не вести бесед с графом Бенкендорфом вне репетиц Да-да-да. Буду еще перечитывать. И комментить по ходу дела.

Роза: Светлячок пишет: Вот я все думала, как вы это разрулите, как напишите?! И как написали-то. "Это" - это что, позволю себе спросить?

Светлячок: Роза пишет: "Это" - это что, позволю себе спросить? Роз, я про то как вы развернули БиО друг к другу. Ольга и Александр на начало повествования влюблены, поэтому я перебирала в голове варианты, что же их может разлучить. Это же еще должно быть убедительно. Вы же опрокинули все мои версии простой жизненной правдой.

Gata: Светлячок пишет: опрокинули все мои версии простой жизненной правдой БиО бы нам фальши не простили :)

Роза: Светлячок пишет: Роз, я про то как вы развернули БиО друг к другу. Хм, хм... там еще всё на подступах.

Светлячок: Роза пишет: Хм, хм... там еще всё на подступах Химический процесс уже пошёл.

Алекса: Gata пишет: и отчаянный стыд перед Сашей, которому она ничего не сказала.) А почему Ольга ничего не стала рассказывать Александру?

Роза: Алекса пишет: А почему Ольга ничего не стала рассказывать Александру? Рассказывать было нечего. Изначально Ольга сказала, что встреча в кулисах была подстроена. Остальное не имело смысло обговаривать с цесаревичем. Оба интересовались своими чувствами друг к другу и обсуждать какие-то флюиды от графа, которые уловила Ольга, было не комильфо. Бенкендорф не был настойчив, Ольгу не преследовал, повода требовать защиты от его домогательств тоже не давал.

Алекса: Я поняла. Спасибо. Ольга держала при себе свои сомнения и страхи. Возможно, она не доверяла наследнику.

Корнет: Император закручивает гайки. "Платон мне друг, но истина..."

Светлячок: Алекса пишет: Возможно, она не доверяла наследнику. Причем здесь недоверие, ИМХО. С чего бы вдруг Ольга стала на пустом месте обсуждать с Алексом чувства графа? Тогда это для нее было пустым местом. А то что она начала думать про Беню, так это любая бы начала, зная что конкретно этот человек ее любит. Чистая психология. Верно подмеченная и тонко описанная. Другое дело, что Беня не ушел в себя, не стал в себе душить свои чувства, а попытался хотя бы вызвать к себе мало-мальское расположение у Ольги. Так это и есть любовь, а не гнобление а-ля Корф. Корнет пишет: Император закручивает гайки Никсу хорошо нашептали. И бумажками подтвердили, иначе он брови бы не супил. Я верю в графа. Он распутает сей клубок змей.

Алекса: Я не совсем точно выразилась. Имела в виду, что Ольга не могла доверить свое знание о чувствах графа Александру. Это была не ее тайна. Как-то так. А когда будет продолжение?

Светлячок: Алекса пишет: Это была не ее тайна. Как-то так. Я про это же написала. Алекса пишет: А когда будет продолжение? (постукивает по каледарю) Пять дней прошло!

Gata: Нельзя сказать, что его величество совсем не прав - шеф жандармов чересчур увлекся троянскими страстями в ущерб своим прямым обязанностям :) Светлячок пишет: (постукивает по каледарю) Пять дней прошло! Не дадут забыть ))))

Gata: Сцена 24 Три дня спустя в будуаре императрицы пьют чай фрейлины Репнина и Нарышкина. Часы только что пробили пять часов вечера. В камине потрескивают дрова, а за окном плетёт замысловатые кружева снежная метель. Нарышкина подхватывает с английского блюда булочку с корицей, подносит к напудренному носу и смачно чихает. Натали: Будьте здоровы, Катрин! Случается, любопытный нос не менее уязвим, чем пятка. Нарышкина: (как ни в чем не бывало надкусывает булочку) Чих освежает обонянье и остроту ума, а тем, у кого их нет, и пуд нюхательного табака не поможет. Из дверей спальни императрицы вышла Ольга и присоединилась к девушкам за столом. Ольга: (берет чашку, заботливо поданную подругой) Дзинкуе, Наташа! К счастью, государыня поправляется. Я читала ей письмо генеральши Паскевич, и её величество изволила выразить желание снова послушать пьесу. (Нарышкиной) Катрин, государыня вас ждёт. (улыбнулась) Я остановилась на сцене прощания Андромахи с Гектором. Нарышкина: (просияв – она потребовалась императрице! как на радостях не укусить соперницу) Олли, вы, наверно, дурно читали, раз государыне захотелось послушать меня. Несколько дней назад его величество точно так же посреди доклада сказал шефу жандармов, что ему не нравится его голос, и что же? С тех пор на доклад к государю является полковник Дубельт, а граф Бенкендорф ищет, кем заменить себя и в пьесе. (встает, подвинув свою чашку Ольге) Пейте чай, душечка, берегите голос, а то роль Елены достанется (кокетливо поправив перед зеркалом рыжую завитушку на виске) более талантливой актрисе. (сладко улыбнувшись двум подругам, скрывается в спальне императрицы) Натали: (вслед Нарышкиной) Моя нянька говорила, что такая семь собак перелает. К счастью, Катрин унесла свои большие уши и ядовитый язык за дверь. Ольга: (отмахнулась) Меня вовсе не задевает пустая болтовня Нарышкиной. Маленькие люди всегда способны поднять большую шумиху на ровном месте. Натали: Оля, она банально ревнует. (быстрый взгляд на подругу) Ольга: (невозмутимо) Ничуть. Катрин влюблена в твоего брата, и только непомерное честолюбие мешает ей это признать. Натали: (удивленно открыла рот) Оля, не шути так. Ольга: (подходит к камину и протягивает озябшие руки к огню, с улыбкой) Я вовсе не шучу, Наташа. Если ты на минуту отведешь взгляд от князя Долгорукого, для тебя это тоже станет очевидно. Натали: (кокетливо вздернула нос и тоже подошла ближе к огню) Избави меня Боже от такой родственницы! Лучше поговорим о чем-нибудь хорошем. Граф Бенкендорф, кажется, теряет, своё влияние. А, возможно, и что-то большее. Ольга: (повернулась к подруге, губы сложились перламутровым бутоном, что делало ее еще более очаровательной) Наташа, это только шёпот завистливых недоброжелателей графа. Натали: Разве ты не рада избавиться от ежедневных репетиций с шефом жандармов? Ольга: Я не стану разделять радость ожидающих опалы графа Бенкендорфа. Натали: (захлопотала ресницами и воззрилась на полячку) Что я слышу?! Оля, ты же не хочешь сказать, что увлеклась царем Спарты? Ольга: (в один миг все отлетело, как прах, вся горечь сомнений и осталось радостное возбуждение внезапно открывшейся истины, и она тихонько, украдкой, дальним-предальним краешком сознания подумала: счастье началось сегодня) Глупости, вовсе нет. Натали: (с улыбкой) Отчего же ты покраснела? Ольга: (моргнула ресницами) У камина слишком жарко. Натали: Оля! Ольга: Наташа, оставь это! Александр: (входит и, остановившись на пороге, несколько мгновений любуется стройной фигурой возлюбленной, как дивно струятся волнистые локоны по ее шее, ниспадая на плечи – он жарким взглядом целует их, видя ее одну и забыв, что зашел справиться о здоровье матери; но вот Ольга повернулась, словно почувствовав его присутствие, их глаза встретились, и он чуть не бросился к ней, но тут заметил княжну Репнину – Боже, что за наказание видеться при посторонних! одиннадцать томительных ночей, согреваемых лишь надеждой обнять ее на репетиции; ответив легким поклоном на почтительные книксены фрейлин) Как чувствует себя государыня? (тихо, Ольге) Я умру без твоего поцелуя! Натали: (неожиданное и символичное появление наследника смутило, но привычка держать лицо оказалась кстати) Ваша матушка чувствует себя значительно лучше, ваше высочество. Кашель почти прошёл. (снова книксен) Ольга: (Александру, тоже тихо) Государыня меня пока не отпускала. Александр: (нежно и, как ему кажется, незаметно пожав ее руку, громко) Благодарю за добрую новость, мадемуазель Натали! (озарившись идеей) Матушка наверняка почувствует себя еще лучше, если я ее порадую любимыми цветами. (полячке) Но без вашей помощи мне не справиться, мадемуазель Ольга. (снова Натали, с царственной просительной улыбкой, равносильной приказу) Прошу, не выдавайте нас, если государыня спросит об Ольге. Ее величеству будет приятно думать, что букет составил я сам. (галантно распахивает перед возлюбленной дверь) Ольга: (какая разница, когда состоится этот разговор, если его не избежать) Александр Николаевич, государыне нравятся белые орхидеи. (кивает Наташе, приложив палец к губам) Натали: (вслед любовникам) Парис и Елена снова сбежали, и Кассандра пророчит падение не только Трои. Сцена 25. В дворцовом Зимнем саду тепло и влажно, ароматы сотен экзотических растений сплетаются, словно повторяя в воздухе диковинные узоры цветов и листьев, пленяющих нездешней красотой, но не к ним прикован взгляд молодого цесаревича. Александр: (пылко и нежно сжимая руки Ольги) Когда я смотрю на тебя, любимая, когда могу к тебе прикоснуться, я забываю все долгие тоскливые часы, что мы провели друг без друга, и помню только счастливые мгновения, в них моя жизнь. Матушка почти совсем поправилась, не будем больше откладывать, Оля – уедем завтра. (обнимает девушку, наклоняясь к ее губам) Навстречу нашему счастью, моя Прекрасная Елена! Ольга: (ускользая от губ Александра, пылко обнимает его в ответ, комок в горле мешает говорить, решившись, мягко отстраняется) Саша, я не поеду. Александр: (ласково касаясь пальцами ее щеки) Милая, не нужно ни о ком думать, чего-то бояться. Поверь, я смогу защитить тебя и нашу любовь, буду беречь ее, как хрупкий огонек от порывов студеного ветра. Ты – моя, а я – твой, навеки! (снова прижимает Ольгу к себе) Ольга: (с грустной улыбкой) Сашенька, я ничего не боюсь, но судьбе было угодно, чтобы мы не совершили роковую ошибку. (пальцы гладят мужские плечи, слёзы оставляют на нежных щеках тонкие влажные нити) Ты тоже поймешь это. Прости меня, но отныне наши жизни не связаны вместе. Александр: (смотрит на нее с непониманием и болью, пронзает догадка – это государыня, воспользовавшись болезнью, принудила Ольгу дать обещание порвать с наследником престола) Любимая… (наклоняет голову, целуя ее руку, лежащую у него на плече) Зачем ты говоришь эти жестокие слова, которые ранят нас обоих? Неужели мнимые угрызения совести сильнее наших чувств? Зачем эти слезы… (нежно берет ее лицо в ладони, губами осушая на нем соленые капли) когда нас впереди ждет счастье, нужно только решиться. (опускается перед ней на колени, с мольбой глядя в глаза) Я люблю тебя, Оля, умоляю – не делай нас несчастными! Ольга: Услышь меня, Саша! Нет и не будет никакого нашего счастья! Мы изначально была обречены на эту горькую минуту. Сашенька, я никогда не лгала тебе. Любовь... она проста и первобытна, она чуть-чуть пугает и пугается сама, ей не препятствие титул, расстояния и всё остальное. Но я больше не могу дать тебе такой любви, а унижать нас недомолвками не стану. Александр: (он услышал, но слишком потрясен, чтобы осознать до конца; родная, нежная, пылкая, она вдруг стала бесконечно далекой, ее душа не с ним, и тонкие пальцы невозвратимо выскальзывают из его ослабевшего пожатия, не способного их удержать; медленно поднимается, не отрывая от нее взгляда, в глазах и в голосе – мучительный вопрос) Оля… но почему? Посмотри на меня, я всё тот же, твой Саша, которому ты шептала «люблю» нашими жаркими ночами, кого целовала, с кем видела одни и те же сны… Я не изменился, я всё помню, почему же ты готова забыть? Ольга: (покачала головой и подняла на Александра влажные глаза) Я не забуду, но того что было, уже не вернуть, Саша. Словно я брожу в лабиринте царя Миноса и больше не чувствую того, что мы чувствовали и переживали вместе. Александр: (губы трясутся, конвульсивно сжимает пальцы девушки, не замечая, что делает ей больно) Но что случилось, Оля? Что? Почему в этом лабиринте ты бежишь не ко мне, а от меня? Есть что-то, о чем я не знаю? (в груди внезапно холодеет) Или… кто-то? Ольга: (она не хотела причинять ему страдания, но тянуть еще больнее; отнимает руки) Саша, не терзайся вопросами, ответы на которые не соединят нас снова. Какова бы ни была причина, ты ни в чем не виноват. Александр: Я бы хотел быть виноватым, тогда бы у меня была надежда вымолить у тебя прощение. (расстегивает верхние пуговицы мундира, достает золотой медальон, открывает его – в нем атласные фиалки) Ты помнишь, тогда на «Менелае»?.. Я обещал хранить их у сердца, и останусь верен моему обещанию, даже если… (голос дрогнул) даже если ты попросишь от него отказаться. Ольга: (он произнес «Менелай», и сердце почти перестало биться, сжимает его ладонь вместе с медальоном) Ты будешь любить меня даже, когда попытаешься забыть. (нежно касается его ладони губами) Прости меня, Сашенька… (не оборачиваясь, уходит) Александр: (бросается было вслед) Оля!.. (по лицу ударила ветка араукарии, в отчаянии обрывает ее, Ольга уже ушла, и он понял, что не нужно ее сейчас догонять; он придет к ней ночью, когда весь дворец уснет, и никто не помешает ему сказать ей всё, что накопилось на сердце за эти почти две недели грустного одиночества) Я не верю, что от нашей любви остались только воспоминания! Наш первый поцелуй, первая ночь, слезы счастья на твоих ресницах… (нежно целует фиалки в медальоне, сохранившие слабый аромат Ольгиных духов) Я люблю тебя так сильно, милая, что ничто на земле не способно нас разлучить!



полная версия страницы