Форум » Зеленая лампа » Уголок книголюба-2 » Ответить

Уголок книголюба-2

Gata: Мы не всё время проводим в интернетне :) Иногда берем в руки старую добрую книгу, или что-нибудь из новеньких бестселлеров, садимся в кресло у окна (или с ногами на диван) и погружаемся в мир, подаренный нам мастерами слова. Предлагаю здесь делиться впечатлениями от прочитанного - что запало в душу, или наоборот, не понравилось. Какую литературу вы предпочитаете - "тяжелую" прозу или беллетристику, каких любите писателей - классиков или современников, и т.д. и т.п.

Ответов - 301, стр: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 All

Carolla: Lana пишет: Ошиблась, стыдно, но почему-то уверена была что это Белинский. Потому что Белинский писал так много, что кажется написал обо всем - и об Онегине, и о "Грозе" и даже что-нибудь на смерть Толстого мог наваять

Ифиль: Спойлер, если кто хочет почитать, не читайте. Я прочитала "Голодные игры"Сьюзен Коллинз Действие происходит в постапокалиптическом мире Панем (англ. Panem), расположенном на территории бывшей Северной Америки. После неизвестной глобальной катастрофы возник город-государство Капитолий, вокруг которого сосредоточены двенадцать округов — дистриктов, снабжающих столицу разнообразным сырьем. Весьма характерно описано классовое деление Панема: богатые жители Капитолия шикуют за счёт бедных, голодающих и угнетённых жителей дистриктов (причем не всех, от чего ситуация выглядит более остро). Около 74 лет назад от описываемых в романах событий, недовольные таким положением вещей жители Дистрикта-13 восстали. Бунт был жестоко подавлен, дистрикт официально уничтожен, и в память об этом (и в назидание другим дистриктам) Капитолий устраивает ежегодный развлекательный турнир — Голодные игры. Правила игр просты: из каждого дистрикта посредством жеребьёвки (так называемая церемония Жатвы) выбираются двое детей (девочка и мальчик), которые в числе 24 участников (по двое из каждого дистрикта) становятся трибутами, игроками реалити-шоу на выживание. Мероприятие проводится на арене, где за каждым шагом трибутов следят многочисленные видеокамеры, события транслируются по всей стране. (Вики) Скажу сразу, мне понравилось. Ярко, динамично, картинки так и всплывают перед глазами. Возможно, даже хорошо, что я сначала прочитала книгу, а не посмотрела фильм. Хотя, сначала, когда начала читать, мне было немного скучно, но, вот, когда уже Жатва началась, события стали разворачиватся все стремительней и стремительней. Не поверила сначала Питу, что он влюблен в Китнисс, а согласилась бы для них с "ролями влюбленных". Китнисс же скорее испытывала сестринскую привязанность. И стремление возвратить долг за брошенный тогда хлеб. Захватывающий момент был в конце, этих монстриков я никак не ожидала. Интересно будет на них в кино посмотреть. И то, что по правилам должен быть только олин победитель, а их оказалось двое, меня сначала тоже удивило, я так и чувствовала в этом какой-то подвох, но Китнисс и Пит перехитрили Капитолий. Но последий так просто не уступит. Конец, конечно, спорный. Но впереди еще две книги - "И вспыхнет плямя", "Сойка-пересмешница". Правда, читала комментарии, говорят, что вторая книга хуже, чем первая, но лучше, чем третья. Все равно хочу купить. Хотя, если честно, этот жанр не из моих любимых. Не нравится мне читать про далекой-далекое будущее. Но этот все-таки зацепил.

Gata: Ифиль пишет: Весьма характерно описано классовое деление Панема: богатые жители Капитолия шикуют за счёт бедных, голодающих и угнетённых жителей дистриктов Какое ж это будущее, это самое настоящее настоящее - Москва и вся остальная Расея

Ифиль: Gata пишет: Какое ж это будущее, это самое настоящее настоящее - Москва и вся остальная Расея Тоже была такая мысля.

Gata: Что в Древнем Египте, что в постапокалиптическом Панеме - на нашем шарике земном решительно ничего не меняется, еще Сервантес писал, что в мире имеется лишь два рода людей - имущие и неимущие

Gata: Кто-нибудь читал Дину Рубину? Мои коллеги по ней роняют восторженные слезы, а я терпеть не могу. Языком владеет неплохо, но те несколько вещей, на которые меня хватило, были крайне неприятные.

Ифиль: Я вообще русскую прозу не читаю. Не перевариваю. За исключением фентези. Сейчас, вот, наткнулась на Алексея Маврина, псоглавцы. не могу оторваться. потом расскажу.

Роза: Gata пишет: Кто-нибудь читал Дину Рубину? Я читала в юном возрасте "Когда же пойдет снег". Поскольку лет мне было тогда как и героине повести (или рассказа?), мне понравилось. Больше к ее творчеству я не возвращалась. Ифиль пишет: Я вообще русскую прозу не читаю. Не перевариваю. Печально. Ты же будущий историк. А литература несет в себе необходимую информацию.

Gata: Я современную прозу тоже плохо перевариваю, но приходится почитывать, чтобы не совсем уж выглядеть пещерным человеком :) Только фэнтази и мистику под страхом смертной казни читать не буду В школе, в институте читала всегда толстые литературные журналы - Москву, Новый мир, Юность, Молодую гвардию, Роман-газету, в Огоньке и в Смене тоже прозу печатали. У нас до двадцати наименований шло по подписке :) После перестройки часть журналов скатилась в унылую конъюнктуру, часть - в мистику, бандитско-ментовские саги и прочую дребедень, а еще появился Интернет

Gata: Никто не читал документальную повесть Ильфа и Петрова "Одноэтажная Америка"? Очень живо и увлекательно написано. Первая глава целиком посвящена океанскому лайнеру "Нормандия", в связи, с чем, собственно, я эту вещь и вспомнила - после "Титаника" хочется чего-то позитивного.

Царапка: Не читала, но возьму на заметку. Я люблю такие записки. В моих глазах, из того, что читала, лидер - Марк Твен с его "Простаки за границей", Ильф и Петров тоже интересны должны быть.

Роза: ПАСХА Пост уже на исходе, идет весна. Прошумели скворцы над садом, — слыхал их кучер, — а на Сорок Мучеников прилетели и жаворонки. Каждое утро вижу я их в столовой: глядят из сухарницы востроносые головки с изюминками в глазках, а румяные крылышки заплетены на спинке. Жалко их есть, так они хороши, и я начинаю с хвостика. Отпекли на Крестопоклонной маковые «кресты», — и вот уж опять она, огромная лужа на дворе. Бывало, отец увидит, как плаваю я по ней на двери, гоняюсь с палкой за утками, заморщится и крикнет: — Косого сюда позвать!.. Василь-Василич бежит опасливо, стреляя по луже глазом. Я знаю, о чем он думает: «ну, ругайтесь... и в прошлом году ругались, а с ней все равно не справиться!» — Старший прикащик ты — или... что? Опять у тебя она? Барки по ней гонять?! — Сколько разов засыпал-с!.. — оглядывает Василь-Василич лужу, словно впервые видит, — и навозом заваливал, и щебнем сколько транбовал, а ей ничего не делается! Всосет — и еще пуще станет. Из-под себя, что ли, напуща-ет?.. Спокон веку она такая, топлая... Да оно ничего-с, к лету пообсохнет, и уткам природа есть... Отец поглядит на лужу, махнет рукой. Кончили возку льда. Зеленые его глыбы лежали у сараев, сияли на солнце радугой, синели к ночи. Веяло от них морозом. Ссаживая коленки, я взбирался по ним до крыши сгрызать сосульки. Ловкие молодцы, с обернутыми в мешок ногами, — а то сапоги изгадишь — скатили лед с грохотом в погреба, завалили чистым снежком из сада и прихлопнули накрепко творила. — Похоронили ледок, шабаш! До самой весны не встанет. Им поднесли по шкалику, они покрякали: — Хороша-а... Крепше ледок скипится. Прошел квартальный, велел: мостовую к Пасхе сколоть, под пыль! Тукают в лед кирками, долбят ломами — до камушка. А вот уж и первая пролетка. Бережливо пошатываясь на ледяной канавке, сияя лаком, съезжает она на мостовую. Щеголь-извозчик крестится под новинку, поправляет свою поярку и бойко катит по камушкам с первым веселым стуком. В кухне под лестницей сидит гусыня-злюка. Когда я пробегаю, она шипит по-змеиному и изгибает шею — хочет меня уклюнуть. Скоро Пасха! Принесли из амбара «паука», круглую щетку на шестике, — обметать потолки для Пасхи. У Егорова в магазине сняли с окна коробки и поставили карусель с яичками. Я подолгу любуюсь ими: кружатся тихо-тихо, одно за другим, как сон. На золотых колечках, на алых ленточках. Сахарные, атласные... В булочных — белые колпачки на окнах с буковками — X. В. Даже и наш Воронин, у которого «крысы в квашне ночуют», и тот выставил грязную картонку: «принимаются заказы на куличи и пасхи и греческие бабы»! Бабы?.. И почему-то греческие! Василь-Василич принес целое ведро живой рыбы — пескариков, налимов, — сам наловил наметкой. Отец на реке с народом. Как-то пришел, веселый, поднял меня за плечи до соловьиной клетки и покачал. — Ну, брат, прошла Москва-река наша. Плоты погнали!.. И покрутил за щечку. Василь-Василич стоит в кабинете на порожке. На нем сапоги в грязи. Говорит хриплым голосом, глаза заплыли. — Будь-п-койны-с, подчаливаем... к Пасхе под Симоновом будут. Сейчас прямо из... — Из кабака? Вижу. — Никак нет-с, из этого... из-под Звенигорода, пять ден на воде. Тридцать гонок березняку, двадцать сосны и елки, на крылах летят-с!.. И барки с лесом, и... А у Паленова семнадцать гонок вдрызг расколотило, вроссыпь! А при моем глазе... у меня робята природные, жиздринцы! Отец доволен: Пасха будет спокойная. В прошлом году заутреню на реке встречали. — С Кремлем бы не подгадить... Хватит у нас стаканчиков? — Тыщонок десять набрал-с, доберу! Сала на заливку куплено. Лиминацию в три дни облепортуем-с. А как в приходе прикажете-с? Прихожане летось обижались, лиминации не было. На лодках народ спасали под Доргомиловом... не до лиминации!.. — Нонешнюю Пасху за две справим! Говорят про щиты и звезды, про кубастики, шкалики, про плошки... про какие-то «смолянки» и зажигательные нитки. — Истечение народа бу-дет!.. Приман к нашему приходу-с. — Давай с ракетами. Возьмешь от квартального записку на дозволение. Сколько там надо... понимаешь? — Красную ему за глаза... пожару не наделаем! — весело говорит Василь-Василич. — Запущать — так уж запущать-с! — Думаю вот что... Крест на кумполе, кубастиками бы пунцовыми?.. — П-маю-с, зажгем-с. Высоконько только?.. Да для Божьего дела-с... воздаст-с! Как говорится, у Бога всего много. — Щит на крест крепить Ганьку-маляра пошлешь... на кирпичную трубу лазил! Пьяного только не пускай, еще сорвется. — Нипочем не сорвется, пьяный только и берется! Да он, будь-п-койны-с, себя уберегет. В кумполе лючок слуховой, под яблочком... он, стало быть, за яблочко причепится, захлестнется за шейку, подберется, ко кресту вздрочится, за крест зачепится-захлестнется, в петельке сядет — и качай! Новые веревки дам. А с вами-то мы, бывало... на Христе-Спасителе у самых крестов качали, уберег Господь. Прошла «верба». Вороха роз пасхальных, на иконы и куличи, лежат под бумагой в зале. Страстные дни. Я еще не говею, но болтаться теперь грешно, и меня сажают читать Евангелие. «Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова, Иаков родил Иуду...». Я не могу понять: Авраам же мужского рода! Прочтешь страничку, с «морским жителем» поиграешь, с вербы, в окно засмотришься. Горкин пасочницы как будто делает! Я кричу ему в форточку, он мне машет. На дворе самая веселая работа: сколачивают щиты и звезды, тешут планочки для — X. В. На приступке сарая, на солнышке, сидит в полушубке Горкин, рукава у него съежены гармоньей. Называют его — «филенщик», за чистую работу. Он уже не работает, а так, при доме. Отец любит с ним говорить и всегда при себе сажает. Горкин поправляет пасочницы. Я смотрю, как он режет кривым резачком дощечку. — Домой помирать поеду, кто тебе резать будет? Пока жив, учись. Гляди вот, винограды сейчас пойдут... Он ковыряет на дощечке, и появляется виноград! Потом вырезает «священный крест», иродово копье и лесенку — на небо! Потом удивительную птичку, потом буковки — X. В. Замирая от радости, я смотрю. Старенькие у него руки, в жилках. — Учись святому делу. Это голубок, Дух-Свят. Я тебе, погоди, заветную вырежу пасочку. Будешь Горкина поминать. И ложечку тебе вырежу... Станешь щи хлебать — глядишь, и вспомнишь. Вот и вспомнил. И все-то они ушли... Я несу от Евангелий страстную свечку, смотрю на мерцающий огонек: он святой. Тихая ночь, но я очень боюсь: погаснет! Донесу — доживу до будущего года. Старая кухарка рада, что я донес. Она вымывает руки, берет святой огонек, зажигает свою лампадку, и мы идем выжигать кресты. Выжигаем над дверью кухни, потом на погребице, в коровнике... — Он теперь никак при хресте не может. Спаси Христос... — крестясь, говорит она и крестит корову свечкой. — Христос с тобой, матушка, не бойся... лежи себе. Корова смотрит задумчиво и жует. Ходит и Горкин с нами. Берет у кухарки свечку и выжигает крестик над изголовьем в своей каморке. Много там крестиков, с прежних еще годов. Кажется мне, что на нашем дворе Христос. И в коровнике, и в конюшнях, и на погребице, и везде. В черном крестике от моей свечки — пришел Христос. И все — для Него, что делаем. Двор чисто выметен, и все уголки подчищены, и под навесом даже, где был навоз. Необыкновенные эти дни — страстные, Христовы дни. Мне теперь ничего не страшно: прохожу темными сенями — и ничего, потому что везде Христос. У Воронина на погребице мнут в широкой кадушке творог. Толстый Воронин и пекаря, засучив руки, тычут красными кулаками в творог, сыплют в него изюму и сахарку и проворно вминают в пасочницы. Дают попробовать мне на пальце: ну, как? Кисло, но я из вежливости хвалю. У нас в столовой толкут миндаль, по всему дому слышно. Я помогаю тереть творог на решетке. Золотистые червячки падают на блюдо, — совсем живые! Протирают все, в пять решет: пасох нам надо много. Для нас — самая настоящая, пахнет Пасхой. Потом — для гостей, парадная, еще «маленькая» пасха, две людям, и еще — бедным родственникам. Для народа, человек на двести, делает Воронин под присмотром Василь-Василича, и плотники помогают делать. Печет Воронин и куличи народу. Василь-Василич и здесь, и там. Ездит на дрожках к церкви, где Ганька-маляр висит — ладит крестовый щит. Пойду к Плащанице и увижу. На дворе заливают стаканчики. Из амбара носят в больших корзинах шкалики, плошки, лампионы, шары, кубастики — всех цветов. У лужи горит костер, варят в котле заливку. Василь-Василич мешает палкой, кладет огарки и комья сала, которого «мышь не ест». Стаканчики стоят на досках, в гнездышках, рядками, и похожи на разноцветных птичек. Шары и лампионы висят на проволоках. Главная заливка идет в Кремле, где отец с народом. А здесь — пустяки, стаканчиков тысячка, не больше. Я тоже помогаю, — огарки ношу из ящика, кладу фитили на плошки. И до чего красиво! На новых досках, рядочками, пунцовые, зеленые, голубые, золотые, белые с молочком... Покачиваясь, звенят друг в дружку большие стеклянные шары, и солнце пускает зайчики, плющится на бочках, на луже. Ударяют печально, к Плащанице. Путается во мне и грусть, и радость: Спаситель сейчас умрет... и веселые стаканчики, и миндаль в кармашке, и яйца красить... и запахи ванили и ветчины, которую нынче запекли, и грустная молитва, которую напевает Горкин, — «Иуда нечести-и-вый... си-риб-ром помрачи-и-ися...» Он в новом казакинчике, помазал сапоги дегтем, идет в церковь. Перед Казанской толпа, на купол смотрят. У креста качается на веревке черненькое, как галка. Это Ганька, отчаянный. Толкнется ногой — и стукнется. Дух захватывает смотреть. Слышу: картуз швырнул! Мушкой летит картуз и шлепает через улицу в аптеку. Василь-Василич кричит: — Эй, не дури... ты! Стаканчики примай!.. — Дава-ай!.. — орет Ганька, выделывая ногами штуки. Даже и квартальный смотрит. Подкатывает отец на дрожках. — Поживей, ребята! В Кремле нехватка... — торопит он и быстро взбирается на кровлю. Лестница составная, зыбкая. Лезет и Василь-Василич. Он тяжелей отца, и лестница прогибается дугою. Поднимают корзины на веревках. Отец бегает по карнизу, указывает, где ставить кресты на крыльях. Ганька бросает конец веревки, кричит — давай! Ему подвязывают кубастики в плетушке, и он подтягивает к кресту. Сидя в петле перед крестом, он уставляет кубастики. Поблескивает стеклом. Теперь самое трудное: прогнать зажигательную нитку. Спорят: не сделать одной рукой, держаться надо! Ганька привязывает себя к кресту. У меня кружится голова, мне тошно... — Готовааа!.. Принимай нитку-у!.. Сверкнул от креста комочек. Говорят — видно нитку по куполу! Ганька скользит из петли, ползет по «яблоку» под крестом, ныряет в дырку на куполе. Покачивается пустая петля. Ганька уже на крыше, отец хлопает его по плечу. Ганька вытирает лицо рубахой и быстро спускается на землю. Его окружают, и он показывает бумажку: — Как трешницы-то охватывают! Глядит на петлю, которая все качается. — Это отсюда страшно, а там — как в креслах! Он очень бледный, идет, пошатываясь. В церкви выносят Плащаницу. Мне грустно: Спаситель умер. Но уже бьется радость: воскреснет, завтра! Золотой гроб, святой. Смерть — это только так: все воскреснут. Я сегодня читал в Евангелии, что гробы отверзлись и многие телеса усопших святых воскресли. И мне хочется стать святым, — навертываются даже слезы. Горкин ведет прикладываться. Плащаница увита розами. Под кисеей, с золотыми херувимами, лежит Спаситель, зеленовато-бледный, с пронзенными руками. Пахнет священно розами. С притаившейся радостью, которая смешалась с грустью, я выхожу из церкви. По ограде навешены кресты и звезды, блестят стаканчики. Отец и Василь-Василич укатили на дрожках в Кремль, прихватили с собой и Ганьку. Горкин говорит мне, что там лиминация ответственная, будет глядеть сам генерал-и-губернатор Долгоруков. А Ганьку «на отчаянное дело взяли». У нас пахнет мастикой, пасхой и ветчиной. Полы натерты, но ковров еще не постелили. Мне дают красить яйца. Ночь. Смотрю на образ, и все во мне связывается с Христом: иллюминация, свечки, вертящиеся яички, молитвы, Ганька, старичок Горкин, который, пожалуй, умрет скоро... Но он воскреснет! И я когда-то умру, и все. И потом встретимся все... и Васька, который умер зимой от скарлатины, и сапожник Зола, певший с мальчишками про волхвов, — все мы встретимся там. И Горкин будет вырезывать винограды на пасочках, но какой-то другой, светлый, как беленькие пуши, которые я видел в поминаньи. Стоит Плащаница в Церкви, одна, горят лампады. О н теперь сошел в ад и всех выводит из огненной геенны. И это для Него Ганька полез на крест, и отец в Кремле лазит на колокольню, и Василь-Василич, и все наши ребята, — все для Него это! Барки брошены на реке, на якорях, там только по сторожу осталось. И плоты вчера подошли. Скучно им на темной реке, одним. Но и с ними Христос, везде... Кружатся в окне у Егорова яички. Я вижу жирного червячка с черной головкой с бусинками-глазами, с язычком из алого суконца... дрожит в яичке. Большое сахарное яйцо я вижу — и в нем Христос. Великая Суббота, вечер. В доме тихо, все прилегли перед заутреней. Я пробираюсь в зал — посмотреть, что ни улице. Народу мало, несут пасхи и куличи в картонках. В зале обои розовые — от солнца, оно заходит. В комнатах — пунцовые лампадки, пасхальные: в Рождество были голубые?.. Постлали пасхальный ковер в гостиной, с пунцовыми букетами. Сняли серые чехлы с бордовых кресел. На образах веночки из розочек. В зале и в коридорах — новые красные «дорожки». В столовой на окошках — крашеные яйца в корзинах, пунцовые: завтра отец будет христосоваться с народом. В передней — зеленые четверти с вином: подносить. На пуховых подушках, в столовой на диване, — чтобы не провалились! — лежат громадные куличи, прикрытые розовой кисейкой, — остывают. Пахнет от них сладким теплом душистым. Тихо на улице. Со двора поехала мохнатая телега, — повезли в церковь можжевельник. Совсем темно. Вспугивает меня нежданный шепот: — Ты чего это не спишь, бродишь?.. Это отец. Он только что вернулся. Я не знаю, что мне сказать: нравится мне ходить в тишине по комнатам и смотреть, и слушать, — другое все! — такое необыкновенное, святое. Отец надевает летний пиджак и начинает оправлять лампадки. Это он всегда сам: другие не так умеют. Он ходит с ними по комнатам и напевает вполголоса: «Воскресение Твое Христе Спасе... Ангели поют на небеси...» И я хожу с ним. На Душе у меня радостное и тихое, и хочется отчего-то плакать. Смотрю на него, как становится он на стул, к иконе, и почему-то приходит в мысли: неужели и он умрет!.. Он ставит рядком лампадки на жестяном подносе и зажигает, напевая священное. Их очень много, и все, кроме одной, пунцовые. Малиновые огоньки спят — не шелохнутся. И только одна, из детской, — розовая, с белыми глазками, — ситцевая будто. Ну, до чего красиво! Смотрю на сонные огоньки и думаю: а это святая иллюминация, Боженькина. Я прижимаюсь к отцу, к ноге. Он теребит меня за щеку. От его пальцев пахнет душистым, афонским, маслом. — А шел бы ты, братец, спать? От сдерживаемой ли радости, от усталости этих дней или от подобравшейся с чего-то грусти, — я начинаю плакать, прижимаюсь к нему, что-то хочу сказать, не знаю... Он подымает меня к самому потолку, где сидит в клетке скворушка, смеется зубами из-под усов. — А ну, пойдем-ка, штучку тебе одну... Он несет в кабинет пунцовую лампадку, ставит к иконе Спаса, смотрит, как ровно теплится и как хорошо стало в кабинете. Потом достает из стола... золотое яичко на цепочке! — Возьмешь к заутрени, только не потеряй. А ну, открой-ка... Я с трудом открываю ноготочком. Хруп, — пунцовое там и золотое. В серединке сияет золотой, тяжелый; в боковых кармашках — новенькие серебряные. Чудесный кошелечек! Я целую ласковую руку, пахнущую деревянным маслом. Он берет меня на колени, гладит... — И устал же я, братец... а все дела. Сосни-ка, лучше, поди, и я подремлю немножко. О, незабвенный вечер, гаснущий свет за окнами... И теперь еще слышу медленные шаги, с лампадкой, поющий в разду-мьи голос — Ангели поют на не-бе-си-и... Таинственный свет, святой. В зале лампадка только. На большом подносе — на нем я могу улечься — темнеют куличи, белеют пасхи. Розы на куличах и красные яйца кажутся черными. Входят на носках двое, высокие молодцы в поддевках, и бережно выносят обвязанный скатертью поднос. Им говорят тревожно: «Ради Бога, не опрокиньте как!» Они отвечают успокоительно: «Упаси Бог, поберегемся». Понесли святить в церковь. Идем в молчаньи по тихой улице, в темноте. Звезды, теплая ночь, навозцем пахнет. Слышны шаги в темноте, белеют узелочки. В ограде парусинная палатка, с приступочками. Пасхи и куличи, в цветах, — утыканы изюмом. Редкие свечечки. Пахнет можжевельником священно. Горкин берет меня за руку. — Папашенька наказал с тобой быть, лиминацию показать. А сам с Василичем в Кремле, после и к нам приедет. А здесь командую я с тобой. Он ведет меня в церковь, где еще темновато, прикладывает к малой Плащанице на столике: большую, на Гробе, унесли. Образа в розанах. На мерцающих в полутьме паникадилах висят зажигательные нитки. В ногах возится можжевельник. Священник уносит Плащаницу на голове. Горкин в новой поддевке, на шее у него розовый платочек, под бородкой. Свечка у него красная, обвита золотцем. — Крестный ход сейчас, пойдем распоряжаться. Едва пробираемся в народе. Пасочная палатка — золотая от огоньков, розовое там, снежное. Горкин наказывает нашим: — Жди моего голосу! Как показался ход, скричу — вали! — запущай враз ракетки! Ты, Степа... Аким, Гриша... Нитку я подожгу, давай мне зажигальник! Четвертая — с колокольни. Ми-тя, тама ты?!. — Здесь, Михал Панкратыч, не сумлевайтесь! — Фотогену на бочки налили? — Все, враз засмолим! — Митя! Как в большой ударишь разов пяток, сейчас на красный-согласный переходи, с перезвону на трезвон, без задержки... верти и верти во все! Опосля сам залезу. По-нашему, по-ростовски! Ну, дай Господи... У него дрожит голос. Мы стоим с зажигальником у нитки. С паперти подают — идет! Уже слышно — ...Ангели по-ют на небеси-и..! — В-вали-и!.. — вскрикивает Горкин, — и четыре ракеты враз с шипеньем рванулись в небо и рассыпались щелканьем на семицветные яблочки. Полыхнули «смолянки», и огненный змей запрыгал во всех концах, роняя пылающие хлопья. — Кумпол-то, кумпол-то! — дергает меня Горкин. Огненный змей взметнулся, разорвался на много змей, взлетел по куполу до креста... и там растаял. В черном небе алым Крестом воздвиглось! Сияют кресты на крыльях, у карнизов. На белой церкви светятся мягко, как молочком, матово-белые кубастики, розовые кресты меж ними, зеленые и голубые звезды. Сияет — X. В. На пасочной палатке тоже пунцовый крестик. Вспыхивают бенгальские огни, бросают на стены тени — кресты, хоругви, шапку архиерея, его трикирий. И все накрыло великим гулом, чудесным звоном из серебра и меди. Хрис-тос воскре-се из ме-ртвых... — Ну, Христос Воскресе... — нагибается ко мне радостный, милый Горкин. Трижды целует и ведет к нашим в церковь. Священно пахнет горячим воском и можжевельником. ...сме-ртию смерть... по-пра-ав..! Звон в рассвете, неумолкаемый. В солнце и звоне утро. Пасха, красная. И в Кремле удалось на славу. Сам Владимир Андреич Долгоруков благодарил! Василь-Василич рассказывает: — Говорит — удружили. К медалям приставлю, говорит. Такая была... поддевку прожег! Митрополит даже ужасался... до чего было! Весь Кремль горел. А на Москва-реке... чисто днем!.. Отец, нарядный, посвистывает. Он стоит в передней, у корзин с красными яйцами, христосуется. Тянутся из кухни, гусем. Встряхивают волосами, вытирают кулаком усы и лобызаются по три раза. «Христос Воскресе!», «Воистину Воскресе»... «Со Светлым Праздничком»... Получают яйцо и отходят в сени. Долго тянутся — плотники, народ русый, маляры — посуше, порыжее... плотогоны — широкие крепыши... тяжелые землекопы-меленковцы, ловкачи — каменщики, кровельщики, водоливы, кочегары... Угощение на дворе. Орудует Василь-Василич, в пылающей рубахе, жилетка нараспашку, — вот-вот запляшет. Зудят гармоньи. Христосуются друг с дружкой, мотаются волосы там и там. У меня заболели губы... Трезвоны, перезвоны, красный — согласный звон. Пасха красная. Обедают на воле, под штабелями леса. На свежих досках обедают, под трезвон. Розовые, красные, синие, желтые, зеленые скорлупки — всюду, и в луже святятся. Пасха красная! Красен и день, и звон. Я рассматриваю надаренные мне яички. Вот хрустально-золотое, через него — все волшебное. Вот — с растягивающимся жирным червячком; у него черная головка, черные глазки-бусинки и язычок из алого суконца. С солдатиками, с уточками, резное-костяное... И вот, фарфоровое — отца. Чудесная панорамка в нем... За розовыми и голубыми цветочками бессмертника и мохом, за стеклышком в золотом ободке, видится в глубине картинка: белоснежный Христос с хоругвью воскрес из Гроба. Рассказывала мне няня, что если смотреть за стеклышко, долго-долго, увидишь живого ангелочка. Усталый от строгих дней, от ярких огней и звонов, я вглядываюсь за стеклышко. Мреет в моих глазах, — и чудится мне, в цветах, — живое, неизъяснимо-радостное, святое... — Б о г?.. Не передать словами. Я прижимаю к груди яичко, — и усыпляющий перезвон качает меня во сне. Иван Шмелёв "Лето Господне"

Ифиль: Читала не так давно Лето Господне. Как раз вчера думала о том, что бы перечитать фрагмент про Пасху. Спасибо большое за отрывок.

Gata: Сочный срез русской жизни Спасибо, Роза!

Светлячок: До чего сочный язык у народа был. Читаю и балдею.

Gata: Евгения Андреевича Салиаса по праву называют русским Александром Дюма - в конце 19-го века он был одним из самых читаемых писателей России, опережая по популярности Данилевского, Мордовского, Жюля Верна и самого Дюма в том числе. Увлекательный сюжет, замечательный язык - что еще читателю нужно :) Попалась мне тут в руки "Крутоярская царевна", героиня меня потрясла. Такая девочка-припевочка шестнадцати лет, круглая сирота, наследница богатейших поместий, при ней - куча опекунов, которые мечтают женить на ней своих отпрысков, плюс соискатель княжеских кровей из губернского города, гол, как сокол, но протеже губернатора. За князя-красавчика девица сама бы охотно выскочила замуж, да опекуны ни в какую не давали, а сынок одного, самый предприимчивый, нашел способ устранить соперников: одного лично подстрелил, второго повесил чужими руками под шумок пугачевского восстания и хотел уже волочь богатую невесту под венец, но припевочка придумала, как от него избавиться: заманила в комнату к своей сумасшедшей няньке и там заперла, а нянька тронулась умом после гибели сына (которого прочила в мужья своей воспитаннице, и которого коварный соперник подстрелил), узнала душегуба своей кровиночки и зарезала его насмерть. А тут и подоспел князюшко из города, чтобы обвенчаться со своей ненаглядной. Какой мог бы получиться сериал

Четвёртая Харита: Gata пишет: А тут и подоспел князюшко из города, чтобы обвенчаться со своей ненаглядной. Какой мог бы получиться сериал Потрясно . Это вам не недяглая Анька, и даже не дурноватая Дианка Меридор.

Царапка: Начала я читать "Воспоминания русских крестьян..." - там такие сюжеты, думаешь - только в сериалах могло быть. В т.ч. "до шести лет жил как дворянин, потом оказался крепостным".

Gata: Царапка, ну дык и по романам Дюма историю не учат :)

Роза: Царапка пишет: "до шести лет жил как дворянин, потом оказался крепостным".



полная версия страницы